пят, 23.04.2021
horki.info в Viber horki.info в Instagram horki.info в Одноклассниках horki.info в ВК horki.info вFacebook horki.info в Twitter Новости horki.info по почте

"Отключился кислород – и жертв было не два человека". Витебский доктор Мартов — о том, что происходит в системе

11.03.2021 – 09:48 | 1253

В начале марта белорусы узнали об очередном громком увольнении "за позицию" – на этот раз в Витебске. С 3 апреля не продлевают трудовой контракт Владимиру Мартову – заведующему отделением анестезиологии и реанимации Витебской городской клинической больницы скорой медицинской помощи (БСМП). Многие считают: врач неугоден властям, так как открыто высказывается о проблемах с COVID-19 и ситуации в стране после выборов. В эксклюзивном интервью TUT.BY доктор Мартов рассказал о ЧП в БСМП, после которого погибли пациенты на ИВЛ. Реаниматолог сообщил об этом министру здравоохранения. "Я понял: мои дни в качестве заведующего отделением сочтены", – говорит врач.

Владимир Мартов в медицине – 30 лет. Карьеру начал анестезиологом-реаниматологом в Шумилинской районной больнице. Затем работал в 1-й городской клинической больнице в Витебске. С 2003-го – анестезиолог-реаниматолог в городской БСМП. В апреле 2016 года возглавил здесь отделение анестезиологии и реанимации.

Владимир – продолжатель медицинской династии. Его отец – Юрий Мартов – известный хирург, ученый, педагог. Мать – врач-инфекционист. Медиком работает и жена – Елена Мартова, она детский лор-доктор.

Доктор Мартов гордится тем, что окончил Витебский медицинский институт.

– Это было в 1991-м. В этом году отметим с однокурсниками 30-летие окончания вуза.

"Я знал, что контракт со мной не продлят: это самое простое, как наказать за позицию"

Напомним, 1 марта Владимир Мартов получил от администрации БСМП уведомление о том, что с 3 апреля с ним не продлевают трудовой контракт – "в связи с истечением срока его действия".

– Это было ожидаемо. Я знал, что контракт со мной не продлят: это самое простое, как меня наказать за позицию. И этот ход – законный, не несет никаких рисков для тех, кто принял это решение.

Мое недопонимание с начальством началось еще в ноябре прошлого года, когда я сказал в интервью TUT.BY, что в Беларуси не готовились ко второй волне коронавируса, а закупали автозаки. Меня тогда вызвали в облздрав и попросили: "Мартов, если говорите про политику, не говорите про медицину".

В БСМП полгода не было главного врача: с конца апреля 2020-го, когда уволили Сергея Лазаря, до середины сентября, когда назначили Андрея Захарова. Владимир Мартов говорит, что рабочие отношения у него с новым "главным" не сложились.

– На каком-то этапе я понял: адаптироваться к новому руководству мне не удастся. Человек пришел, к сожалению, решать не медицинские проблемы. Ведь если в больнице во главу угла ставится оказание медицинской помощи, все остальные службы пляшут вокруг этого. Но с приходом нового главврача это отошло на второй план. Самыми важными стали бухгалтерия, экономика.

"Произошел технический сбой в системе подачи кислорода – и умерли пациенты"

Прошлой осенью БСМП стала главной в Витебске по приему и распределению пациентов с коронавирусной инфекцией. Под ковид развернули три корпуса: терапевтический, хирургический, акушерский.

– И нагрузка на кислородную систему стала просто сумасшедшей, – говорит Владимир Мартов. – При этом из первой волны эпидемии мы вышли с изношенным оборудованием. Произошел технический сбой: где-то на уровне кислородной станции нарушилась подача кислорода. Выяснилось, что его поступление для пациентов на ИВЛ в том объеме, который был раньше, невозможно.

Мы теряли кислородные точки – одна за одной, палаты – одна за одной. Метались и пытались понять: почему там, где в первую волну эпидемии нормально подавался кислород, он уже не подается.

Били тревогу: обращались и к своему руководству, и к "кислородчикам" – работникам кислородной службы. Приезжали специалисты из Минска, два раза меняли систему подачи газа. Это была целая "войсковая операция": больных на ИВЛ переводили на другие аппараты. Нам было очень тяжело.

Но эти меры ни к чему не привели.

Проблему спускали на тормозах, ее даже запрещалось обсуждать.

Мы теряли кислородные точки – одна за одной, палаты – одна за одной. Метались и пытались понять: почему там, где в первую волну эпидемии нормально подавался кислород, он уже не подается.

Катастрофа случилась 7 и 8 января: в хирургическом корпусе три раза отключалась подача кислорода – на 15, 20 и 23 минуты. Стали умирать люди. Кто-то умер в те же дни, кто-то – на следующий день, кто-то – через 3-5 дней… Это очень страшно, когда умирают пациенты, которых ты тянул, спасал, как мог. Когда лицо человека чернеет на глазах у медиков – а мы ничего, вообще ничего, ни-че-го не можем сделать!

У Мартова от волнения дрожат руки.

– Сколько было жертв?

– (Долгая пауза.) Не один и не два человека. Промолчать об этом ЧП я, разумеется, не мог – написал министру здравоохранения Дмитрию Пиневичу [копия сообщения Мартова есть в редакции. – Прим. TUT.BY]. Он прислал комиссию в нашу больницу. Систему подачи кислорода никто не исследовал, со мной обсуждали совсем другие вопросы. В итоге я же получил выговор: за то, что неправильно лечу коронавирусных больных.

После этого главврач перестал со мной общаться. Разбираться же надо не со сбоями в кислородной системе, а с тем, кто выдал проблему. И стало понятно, что мои дни в качестве заведующего отделением сочтены.

Систему подачи кислорода никто не исследовал, со мной обсуждали совсем другие вопросы. В итоге я же получил выговор: за то, что неправильно лечу коронавирусных больных.

Но перебои с подачей кислорода периодически по-прежнему происходят. Это нужно решать! И есть пример, когда чиновники от медицины не прятали проблему, а решали ее. В 2005 году в роддоме в Гомеле погибли две женщины: при кесаревом сечении им был нужен наркоз – а в баллоне оказался не кислород, а углекислый газ. После этой трагедии в операционных появился дорогостоящий современный мониторинг – и такие смерти сейчас просто невозможны.

"С чердака 4 часа потоком течет горячая вода, а нас успокаивают: "Это конденсат"

– Нашей больнице вообще стало "везти" на ЧП. В середине января у нас произошел пожар на дизельной электростанции. Но все обошлось, никто не пострадал.

А через неделю произошла новая авария. В операционном блоке хирургического корпуса прорвало трубу – и с потолка сильным потоком полилась горячая вода. Это продолжалось 4 часа! Все это время санитарки, медсестры, врачи бегали с ведрами и сливали эту воду.

Я думаю, это лозунг всей системы: "Это не потоп, это конденсат". Его можно написать большими буквами и повесить на красном баннере.

Это был тихий ужас. А администрация всех успокаивала: мол, ничего страшного не происходит, это не горячая вода, это конденсат. Четыре часа бодания – и наконец пришел сантехник, перекрыл воду. С потолка в месте "потопа" отвалился кусок гипсокартона, и до сих пор это не заделали.

Наша больница тогда работала как ковидный госпиталь, и операции в хирургическом корпусе не делали. Но буквально в пяти метрах от "потопа" в палате лежали тяжелые больные с коронавирусом. Три пациента в сознании дышали кислородом. С кислородных точек перевести их было нельзя. Но они молодцы, даже шутили: потонем, мол, как крейсер "Варяг", но никуда отсюда не уйдем.

– Была ли проверка после этого инцидента?

– Да (смеется). Администрация дознавалась, кто снимал и потом "слил" в интернет видео. Кто предатель, кто не дал замести проблему под коврик? А "потоп" снимали многие сотрудники – и каждый по своей линии посылал своему начальнику, чтобы срочно вызывали аварийку.

И даже на следующее утро, когда видео попало на сайты, в паблики, администрация уверяла: это не потоп, это конденсат. Я думаю, это лозунг всей системы: "Это не потоп, это конденсат". Его можно написать большими буквами и повесить на красном баннере.

"Цена перчаток для лифтера – вот сколько у нас может стоить жизнь"

– Осенью вы рассказывали, что при коронавирусе в вашей больнице "стало значительно больше умирать пациентов, чем обычно". Как медики справлялись с этим морально?

– Вторая волна сработала на истощение медиков. В первую волну у нас было больше побед, а сейчас – больше летальных случаев. При этом есть проблемы, которые не должны решать медики, но нам приходится этим заниматься.

Вот примеры.

В нашей больнице при коронавирусе стало умирать намного больше пациентов, чем раньше. Среди них много людей с лишним весом, свыше 100 кг. Тело надо погрузить и транспортировать в морг. И этим занимался медперсонал. В том числе молодые девчонки, которым еще рожать.

Мы обращались в администрацию: выделите грузчиков. Она не могла решить вопрос несколько месяцев. Тогда сотрудники написали письмо, что выполнение такой работы противоречит трудовому законодательству. Только после этого у нас появились два грузчика.

Как-то привезли к нам тяжелого больного: думали, что у него "корона", но выяснилось, что он умирает от другого. Нет времени везти человека в другую больницу, нужно спасать у нас. Но так как в БСМП – коронавирусный госпиталь, пациента нужно поместить в изолятор, поднять на третий этаж. А лифты не работают: лифтерам не выдали перчатки – и у них забастовка. Мы бегали туда-сюда с этой каталкой, но нашли-таки работающий лифт и подняли пациента из приемного покоя в реанимацию. Вылечили, через два дня выписали. Мужчина потом приходил меня благодарить.

Цена перчаток для лифтера – вот сколько у нас может стоить жизнь. И это уровень проблем, который надо решать медикам в XXI веке, потому что никто их больше не решает.

"Пока был заведующим, был некоторым оберегом для персонала, который проявлял гражданскую позицию"

– Вы не сожалеете, что год назад "вылезли" как черт из табакерки и начали говорить правду о коронавирусе? Может, надо было, как и многие, сидеть и молчать?

– Я же тоже тогда не просто так "вылез". Пришел коронавирус, началась паника, люди дезориентированы. А это не находило информационного отражения. Я вышел и сказал: ребята, что-то не так. Число говорящих тогда было неприлично мало, и почти не осталось площадок для профессионального обсуждения проблем. А без рефлексии мы не очень люди. Поэтому я и "вылез".

В первую волну у нас было больше побед, а сейчас – больше летальных случаев.

– О чем больше всего жалеете сейчас, когда узнали о непродлении контракта?

– Пока неизвестно, кто возглавит отделение анестезиологии и реанимации. Больше всего мне жалко преемника. То организационное безобразие, которое стало причиной моего ухода, будет только нарастать. И в этой атмосфере работать будет очень тяжело.

– Как новость о вашем увольнении воспринял коллектив?

– Люди шокированы, расстроены. Пока я был заведующим, являлся некоторым оберегом для персонала, который не боялся проявлять гражданскую позицию. Что теперь с ними будет дальше – неизвестно. А нам и так очень не хватает людей, чтобы обеспечить нагрузку, которую возлагают на больницу.

– А сами вы как переживаете эту ситуацию?

– Ощущения сложные. О непродлении контракта предупреждают за месяц. И этот месяц мне нужно ходить на работу, составлять графики, думать, как мы будем работать дальше. Но поскольку у меня нет перспективы в этой больнице, непонятно, что я вообще там сейчас делаю.

– Как вы оцениваете пять лет своего руководства отделением?

– За пять лет я сделал то, что хотел. И считаю, что сделал много. Пора, наверное, переключать скорость и назначать нового заведующего. Но скорость ведь можно переключить вперед, а можно – назад. Как это будет без меня – не знаю.

После выборов милиционеры скрывали свою профессию, узнать о ней мы могли, например, после звонка их начальника, который справлялся о здоровье подчиненного.

Я много лет работал под началом отца – профессора хирургии, руководителя клиники – и брал с него пример. Он научил, как проводить обходы, на что обращать внимание. Кроме узкопрофессиональных тем есть еще общемедицинская культура, и она очень важна. И, как мне кажется, она в моем отделении довольна высокая. В частности, это эмпатия к пациентам, общение с их родственниками, особенно с родственниками умерших. Все это – огромный пласт работы.

В нашем отделении – настоящая команда. Все приходят друг другу на помощь, нет никаких группировок, интриги на минимуме. На работе не обсуждают огороды, ремонт машины, а только профессиональные вопросы.

И я тщательно, всеми силами, всегда старался избежать ситуаций, когда люди могли бы столкнуться лбами. К нам продолжают поступать в том числе и сотрудники МВД. Некоторые – в тяжелом состоянии. И мы их вытягиваем, спасаем так же, как всех других людей. Не знаем и не хотим знать их послужной список: избивали они людей на улицах или нет. Кстати, после выборов милиционеры скрывали свою профессию, узнать о ней мы могли, например, после звонка их начальника, который справлялся о здоровье подчиненного.

– В Беларуси возникла целая волна в вашу поддержку. Люди создали петицию с требованием продлить с вами контракт – там уже более 3 тысяч подписей, в соцсети появились рамки на аватар "Я/Мы Владимир Мартов" и предложение оставить благодарность вам в книге жалоб и предложений БСМП, из солидарности с вами увольняется хирург, заведующий отделом перспективных направлений высокотехнологичной медицинской помощи Минского научно-практического центра хирургии, трансплантологии и гематологии Дмитрий Харьков. Как вы ко всему этому относитесь?

– Я всем очень благодарен. На работе я не пользуюсь соцсетями, и когда 2 марта я пришел поздно вечером домой и увидел этот вал сообщений – был в шоке! Тогда я написал пост всем, кто меня поддерживает: "Идея любой диктатуры – чтобы от таких, как я, уволенных, коллеги и друзья шарахались. Но этого не получилось".

Белорусы уже не боятся выражать солидарность. Медицинское сообщество следило за делом Артема Сорокина (врача-анестезиолога минской БСМП, который сообщил журналистке TUT.BY Катерине Борисевич, что погибший Роман Бондаренко был трезв; после этого доктора и корреспондента осудили за разглашение врачебной тайны. – Прим. TUT.BY). Некоторые мои коллеги учились с ним, знают его лично – и прекрасно отзываются о нем и как о человеке, и как о враче. Мы уважаем его – за то, что сказал правду.

Меня также поддерживает семья: жена, сын и дочь. Дети, слава Богу, не медики. Династия медиков Мартовых прервалась на мне. И это хорошо: всему есть начало и конец.

"Я точно не собираюсь уезжать из Беларуси"

– Что будете делать с 3 апреля?

– Просто отдыхать. Сидеть на даче и смотреть на огонь в печке. Последние полгода были тяжелыми не только из-за второй волны коронавируса, но и из-за несложившихся отношений с новым руководством. На работу ходить не хотелось: я стал заниматься там не больными, не лечением, не обсуждением сложных случаев, а ненужной ерундой, о чем даже стыдно рассказывать.

Для восстановления я себе определил два месяца. На отдохнувший мозг у меня появляется много идей. Тогда и решу, что я делать хочу, а что – точно не хочу.

Белку в колесе надо периодически выгуливать. Раньше у меня было много хобби. Я читал, кулинарил, собирал монеты, интересовался историей, писал статьи для "Википедии" и т. д. А сейчас заметил, что за год коронавируса просел, опростился. Надо возвращаться к своим увлечениям.

– Здоровье и нервы с такой нагрузкой, наверное, тоже не в порядке?

– Я пью таблетки, тщательно слежу за своими факторами риска: отец умер от инфаркта. Есть проблемы со сном. А при определенной степени усталости не хочется есть. Близкие тогда понимают: надо кормить, чуть ли не насильно.

Конечно, за здоровьем следить надо. Но в моей профессии много дежурств: я работал и на три ставки, и на две, и на полторы. А если врач работает на две ставки, то он делает это ради зарплаты в обмен на здоровье. В последнее время беру меньшую нагрузку, потому что и тяжело, и возраст сказывается – мне 52.

– Вас изменил последний год, когда к коронавирусу добавились еще и протесты после выборов?

– Да. В молодости я был членом ОГП, ходил на партсобрания. Потом я полностью посвятил себя профессии, перестал интересоваться политикой. И к 2020 году оказался совершенно не готов. Я был в числе людей, которые бойкотировали выборы. Считаю, что это моя огромная ошибка. После 9 августа я понял: неизбежно придется занять гражданскую позицию – и не бояться ее проявлять.

К сожалению, в этом политическом сезоне медики, которые высказывали свое мнение, стали мишенями. Это, конечно, дикость.

– На вашем месте многие бы сейчас уехали.

– Я точно не собираюсь уезжать. Хоть есть очень хорошие предложения от коллег за рубежом. Они готовы помочь мне устроиться, ведь коронавирус еще бушует в мире и специалисты востребованы. Предложения начали поступать еще до того, как стало известно, что меня уволят. Друзья спрашивают: "Зачем тебе это надо? Уезжай!".

Для своего начальства я – чужой. Если ударить по камню, в котором есть чужеродный элемент, он развалится. А этого элемента нет – камень выдержит этот удар. По аналогии получается, что отъезд из страны каждого несогласного усиливает монолитность системы. Поэтому я принципиально не хочу уезжать.

Начальник главного управления по здравоохранению Витебского облисполкома Михаил Вишневецкий отказался пояснить TUT.BY ситуацию с техническими сбоями с подачей кислорода в БСМП, а также непродлением контракта доктору Мартову.

– Я комментировать ничего не буду, – сообщил чиновник и положил трубку.

Журналист TUT.BY также приходил в облисполком, чтобы встретиться с Михаилом Леонтьевичем в его рабочем кабинете в надежде все же получить комментарий. Однако глава облздрава отказался от встречи, сославшись на то, что скоро у него "большое совещание".

TUT.BY направил запрос в Минздрав с просьбой прокомментировать причины и последствия ЧП с кислородом в витебской БСМП, а также причины непродления контракта с доктором Владимиром Мартовым.

Также мы попробовали получить комментарий министра Дмитрия Пиневича, но он не ответил на звонки.

Если мы получим ответы на свои вопросы, обязательно их опубликуем.

Татьяна Матвеева, фото: Алесь Пилецкий, TUT.BY